Кокосовый Пирог

image4

Я нашла Кубу вне Кубы, — сказала я приятелю несколько дней назад. Он посмеялся над игрой слов, считая её попыткой создать новое литературное выражение. Но нет. В Бразилии одна взволнованная семидесятилетняя бабушка подарила мне медаль с Девой Милосердия из Кобре. “Я не возвращалась с тех пор, как уехала в 1964-м” — подтвердила она, преподнося мне эту маленькую драгоценность, принадлежавшую в своё время её матери. Во время моего пребывания в Праге, группа соотечественников, проживающих там, казалась более осведомлённой о событиях в нашей стране, чем многие, кто прозябает, внутри неё, в апатии. Среди высокий зданий Нью-Йорка, одна семья пригласила меня домой, и бабушка приготовила “кокосовый заварной пирог” в стиле нашей традиционной кухни, столь подорванной на Острове дефицитом и нехватками.

Наша диаспора, наши изгнание, сохранают Кубу вне Кубы. Наряду со своими чемоданами и с болью расстояния, они сберегли кусочки национальной истории, стёртые из учебников, по которым мы уже несколько поколений как обучаемся или, скорее, умаляемся. Я вновь открываю для себя свою собственную родину в каждом из этих кубинцев разбросанных по свету. Когда я выясняю, кем они оказались на самом деле, я сравниваю это с тем, что о них говорила официальная пропаганда, и в итоге чувствую ужасную грусть за свою страну. За всё это человеческое богатство, которое мы потеряли, за весь этот талант, которому пришлось выплеснуться за наши границы, за все те семена, вынужденные прорастать в других землях. Как так случилось, что мы допустили, чтобы одна идеология, одна партия, один человек, почувствовали за собой «божественное» право решать, кто может, а кто нет, называть себя «кубинцем».

У меня теперь есть доказательство, что мне соглали, нам солгали. Мне не надо было, чтобы кто-нибуть мне это рассказал, я это осознала сама, увидев всю ту Кубу, что находится вне Кубы, ту огромную страну, которую они берегут ради нас.

Оригинал (Flan de coco)

Остро, остро

la-foto

Мексика не допускает полутонов, не даёт нам выйти невредимыми. Она — как жгучий перец на языке, текила в горле и солнце в глазах. Пять дней в стране пернатого змея, и мне требует усилий подняться на самолёт — острые желания тянут остаться исследовать далее эту пленящую и сложную реальность. Я видела современные здания в нескольких метрах от руин Темпло Майор; жуткие пробки на улицах, в то время как по тротуарам проходят люди со спокойствием тех, кто никуда не спешит. Я также убедилась, что Калавера Катрина улыбается, без проблем чередуясь с яркими гобеленами среди толпы в Цитадели. Своим саркастическим смехом, своими перьями в шляпе и рёбрами наружу, она мне бросала вызов. Кто-то дал мне попробовать конфету, и она оказалась ужасно сладкой, посыпанной сахаром, но затем я укусила тамале, и от удара чили по нёбу полились слёзы из глаз. Мексика не разрешает полутёплых чувств, её или любишь, или любишь.

Так, окружённое контрастами, началось моё ацтекское путешествие. Из Пуэблы в Мехико, встречая друзей и навещая несколько газетных редакций и радиостанций, и, самое важное, общаясь со многими и многими коллегами журналистами. Я хотела узнать из первых рук о наградах и рисках работы в качестве репортёра в этом обществе, и встретилась с очень многими профессионалами — обеспокоенными, но работающими. Люди, которые рискуют своей жизнью — особенно на севере страны — ради репортажа. Люди, которые верят, как я, в необходимость прессы свободной, ответственной и привязанной к действительности. Я многому научилась у них. Я также успела потеряться в сети лавок и киосков в центре города, и почувствовать там пульс его жизни. Жизни, которую я ощутила ещё из воздуха до того, как мы приземлились, когда на рассвете в субботу я заметила этот большой муравейник, которым является Город Мехико — те многие города, которые он в себе объединяет — уже бурлящим, несмотря на такой ранний час.

В какой-то момент у меня возникло впечаление, что я живу во отрывке романа Роберто Боланьо “Озверевшие сыщики”. Только я не искала — как герои той книги — культовую поэтессу, потерянную в забвении. На самом деле, я пыталась высмотреть и найти свою собственную страну глазами мескиканцев. И я её нашла. Остров переосмысленный и множественный, но близкий; разжигающий страсти у всех и не оставляющий нетронутым ни одного. Один друг спросил меня перед отъездом “Как тебе Мескика?” Мне не надо было долго думать: острая — ответила я ему — как жгучий перец который бьёт шоком по всему телу и вызывает слёзы наслаждения и муки. “А Куба?” — настаивает он — “Как она?”… Куба, Куба — горько-сладкая…

Оригинал (Picante, picante)

Запреты

Изображение

Что отличается? Запахи и температура, думаю в первый момент. Затем доходят звуки, столь особые для каждого места, серость зимнего неба или тёмный оттенок воды в реке, что пересекает часть Европы. Что действительно ново? Я продолжаю задаваться этим вопросом пробуя что-то на вкус здесь или впервые протягивая руки туда. Может быть музыка, или звук трамвая, тормозящего на остановке, или снег, лежащий кучами на обочине, или весенние цветы, пробивающиеся на свет, хоть их возможно поджидают худшие из заморозков. В чём же заключается странность? В колоколах церквей, которые ровно каждый час будто соревнуются, или же в некоторых домах, по сравнению с древностью которых кажутся новостройками строения старой Гаваны.

Но ни в изобилии современных автомобилей, ни в Wi-Fi сигнале, позволяющем почти везде выйти в Интернет, не в этом для меня заключается настоящая новизна. И не в киосках полных газет, не в магазинных полках, ломящихся от товаров, и не в собаке посреди перехода в метро, к которой относятся как к владелице и хозяйке ситуации. Странными являются и не дружелюбие чиновников, и не почти полное отсутствие очередей, и не химеры с острыми когтями и клыками, выступающие из фасадов, и не вино с поднимающимся паром, которое пьют скорее чтобы согреться, нежели насладиться вкусом. Ничто из этих ощущений, первых или почти забытых за десятиление без путешествий, не является тем, что отмечает разницу между этим Островом, который я сейчас вижу вдалеке, и теми странами, в которых я в этот раз побывала.

Главный контраст заключается в том, что разрешено, а что нет. С тех пор, как я вышла из первого самолёта, я ожидаю, чтобы меня отчитали, чтобы кто-нибудь вышел и предупредил меня “этого делать нельзя.” Я ищу глазами охранника, который бы подошёл и сказал мне “фотографировать не разрешается”, угрюмого полицейского, который бы крикнул мне “гражданка, документы”, чиновника, который бы перерезал мой путь в каком-нибудь коридоре со словами “здесь нет прохода”. Но я не сталкиваюсь ни с кем из этих персонажей, таких распространённых в Кубе. Таким образом для меня большая разница не в восхитительном хлебе с семечками, забытой говядине вновь появившейся в моей тарелке или в звуке другого языка в моих ушах. Нет. Большая разница в том, что я не ощущаю постоянно над собой красный сигнал незаконности, свистка, который вдруг одёрнет меня в чём-то нелегальном, постоянного чувства, что любое, что бы я ни делала или думала, может оказаться запрещённым.

Оригинал (Prohibiciones)